Жил некогда один мудрый и добрый человек, который владел большим домом. Он часто отправлялся в продолжительные путешествия и в таких случаях оставлял дом на попечение своих слуг. Особенностью этих людей была какая-то поразительная забывчивость. Например, временами они забывали, зачем их оставили в доме, по нескольку раз выполняли одно и то же дело или полагали, что должны выполнять свои обязанности не так, как им предписывали правила. Все это происходило потому, что они забывали свои функции.
Однажды, когда хозяин отсутствовал особенно долго, подросло новое поколение слуг, которые возомнили себя законными владельцами дома. Но поскольку они были ограничены своим узким миром, им стало казаться, что с ними происходят какие-то странные вещи. Например, время от времени у них возникало желание продать дом, но они не могли найти на него покупателей, потому что не знали, как взяться за это дело. Когда же приходили люди, интересующиеся покупкой дома, они первым делом просили показать им документ, подтверждающий, что дом — собственность жильцов, но, так как слуги ничего не знали о таком документе, они считали таких людей сумасшедшими или ненастоящими покупателями. Странность их положения заключалась еще и в том, что все необходимое для дома и жильцов появлялось «таинственным образом», и это не позволяло так называемым хозяевам почувствовать себя ответственными за весь дом. Инструкции по уходу за домом, целью которых было напоминать слугам их обязанности, хранились в кабинете хозяина, но так как второе поколение слуг объявило его священным, никому не разрешалось туда входить, и ореол непроницаемой тайны окружал хозяйские покои. Некоторые даже отрицали само существование этих покоев, несмотря на то что могли видеть ведущие туда двери. Скептики объясняли, что двери — это просто настенное украшение. Таким образом, слуги не могли ни управлять домом, ни возвратиться полностью к своим первоначальным обязанностям.

Примечание Идрис Шаха.
Предание сообщает, что эту притчу часто использовал суфийский мученик аль-Лалладжª, который был казнен в 922 году будто бы за то, что заявил: «Я есмь истина». Халладж оставил потомству замечательное собрание мистических стихов. С большим риском для себя многие суфии последнего тысячелетия утверждали, что Халладж был великим просветленным.

a. Аль-Халладж, Абу-л-Мугис аль-Хусейн ибн Мансур (ок. 858 — 922) — выдающийся суфий, казненный за свои проповеди. Родился в селении аль-Байда на юге Ирана. Его дед, по преданию, был зороастрийцем, а отец принял ислам. Когда аль-Халладжу было несколько лет от роду, его отец, чесальщик хлопка (халладж), переехал в г. Васит. В этом городе аль-Халладж получил образование. В 16 или 17 лет он перебрался в г. Тустар, где стал учеником известного суфия Сахла ат-Ту-стари (ум. 896 г.). В 876 г. он переехал в Басру, где обучался у суфия аль-Акта. Через своего шурина аль-Халладж оказался на некоторое время связанным с движением рабов-зинджей, среди которых были сильны прошиитские настроения. В дальнейшем эта кратковременная связь дала противникам аль-Хал-ладжа основание объявить его шиитским проповедником. В 878 г. аль-Халладж посетил Багдад, где встретился с крупнейшим суфийским авторитетом аль-Джунайдом (ум. в 910 г.). Позднее он совершил свое первое паломничество в Мекку, где провел около года, подвергая себя суровым испытаниям (непрерывный пост, всевозможные обеты и т. п.). Вернувшись из хаджа, аль-Халладж выступил с публичной проповедью мистических истин, которая вызвала недовольство суфийских шейхов, опасавшихся гонений со стороны факихов. Многие суфии порвали с ним, однако он нашел немало сторон ников среди городской бедноты. В знак протеста против элитарности суфизма аль-Халладж отказался от обычной суфийской одежды и надел простой халат воина. В течение пяти лет он проповедовал в городах и селениях Хорасана. По возвращении из странствий аль-Халладж совершил второй хадж. По преданию, его сопровождали 400 учеников. Мекканские суфии обвинили аль-Халладжа в разглашении божественных тайн, публичном корыстном чудотворстве, шарлатанстве. После хаджа аль-Халладж вновь отправился в странствия, на этот раз в Индию и Туркестан. Вернувшись в Багдад, он выступил с серией «крамольных» проповедей. Его «кафедрой» была рыночная площадь, слушателями — торговцы, ремесленники и городская беднота. Проповеди аль-Халладжа вызвали брожение в народе: его сторонники видели в нем новоявленного мессию, совершенного святого своего времени. Противники аль-Халладжа обвиняли его в публичном чудотворстве, что считалось привилегией Пророка, в смущении верующих, в притязаниях на самообожествление, в проповеди мистической любви к Богу, цель которой — соединение с Ним, что признавалось «манихейством», в отрицании мусульманского ритуала и прочих «грехах».
В своих экстатических высказываниях ал-Халладж сам изъявлял готовность погибнуть от рук единоверцев, принять мученическую смерть на благо общины. Мусульманские авторы утверждают, что именно в это время он произнес знаменитую фразу: «Я — Бог» (ана-л-Хакк). Спасаясь от преследований, аль-Халладж в 908 г. бежал в г. Сус. Через три года он был арестован, доставлен в Багдад и заключен в тюрьму. Благодаря заступничеству визиря Ибн Исы аль-Халладжу удалось избегнуть смерти, однако остаток жизни он провел в заключении. В эти годы он написал свой, по-видимому, единственный прозаический трактат «Китаб ат-Тавасин». В 922 г. визирь Ха-мид добился возобновления процесса против аль-Халладжа. Несмотря на заступничество приближенных халифа, суд признал аль-Халладжа карматским проповедником и вынес смертный приговор.
В ходе духовных исканий аль-Халладж пришел к выводу, что истинная любовь к Богу требует от человека страданий, принесения ей в жертву своего «я», чтобы избавиться от последней преграды, отделяющей «влюбленного» от «возлюбленной». Этим объясняется вызывающее поведение аль-Халладжа — его жажда страданий, стремление к насильственному уходу из жизни. В своем сочинении «Китаб ат-Тавасин» аль-Халладж изложил свои представления о роли прототипической сущности Мухаммеда в мироздании: ее предвечном явлении в виде «светильника», озарившего мрак небытия. В «вознесении» Мухаммеда аль-Халладж видел эталон мистического переживания, прообраз взаимоотношений между божеством и человеком. Легенда об ал-Халладже стала темой множества художественных произведений в прозе и в стихах на арабском, персидском, турецком, малайском и других языках.

Идрис Шах. Истории дервишей. Перевод В. Максимова